Александр Довженко:
Время для «Илиады», а делаем «Пинкертона»
Автор: ?
Сайт: ?
Если подскажете в гостевой книге, обязательно добавим.


В 1958 году в Брюсселе мировой кинематограф: подбивал итог. Около 117 кино-личностей, среди которых были люди планетарного масштаба, определяли киноклассику: двенадцать самых сильных картин столетия. По результатам опроса число «двенадцать» приняло: Чаплина, Гриффита, Эйзенштейна, Клера, Пудовкина, де Сика… и нашего Александра Довженко с кинопоэмой «Земля»…

Рекламы, вернее, предисловия, наверное, хватит и, потому чтобы не размазывать лишнего, приступим, читатель, к делу.

1926 год. Советская Украина. Харьков. Начало июня, тревожная ночь …

Александр Довженко сидел под лампой, думал. Мучительно думал, что вот прожил какую-то дрянь, всего-то тридцать один год, а измучился, как старик, но ничего не достиг. Потому и не спит сейчас, ходит по комнате, заглядывает в звезды, поминутно задаваясь вопросом «что же делать?» А делать, хоть что-то, но надо. Мечта, она как бес: одно время помогает жить, в другое время отравляет…

И когда голова разболелась, он отвлекся, подумав о том, что уже сделано. Телеграфной строчкой пошли воспоминания…

Детство, юность, семнадцать лет. Три года в Глуховской учительской семинарии. Потом учил детей в житомирском училище, в свободные минуты — рисовал, много рисовал.

И когда «художник» в нем начал бунтовать, он бросил учительство и уехал в Киев (1917 год): учиться изобразительному искусству. Только вот учиться рисовать, к сожалению, оказалось негде. ( первое академическое заведение художественного профиля открылось лишь в 1919 году)

Чтобы получить хоть какое-нибудь высшее образование, Довженко поступает в Коммерческий институт.

Пуля миновала, штык пожалел. Большевики.

В 1918 году он, как руководитель студенческой громады, организовал демонстрацию, выступая против насильной мобилизации в армию Скоропадского. Войска Гетьмана открыли огонь, погибли студенты: двадцать человек.

Ему повезло: пуля миновала, штык пожалел, но чувство вины за гибель товарищей осталось в сердце глубоким следом…

В 1920 году Александр Довженко официально был принят большевиками в свою организацию. И они, не дав ему доучиться, послали в Житомир в качестве партийного миссионера. Впрочем, не надолго. Через три недели Житомир захватили войска Пилсудского (советско-польская война). Александр Довженко попал в плен и, вскоре был поставлен у дерева и торжественно расстрелян, правда, холостыми патронами.
Офицер сквозь смех, пообещал: «…не переживай, парень, в другой раз пули будут настоящие…»

Но «другого раза» не случилось. Возле Коростеня поляки наткнулись на красных, в суматохе Александр вырвался на волю…

После этой короткой войны, когда по глупости большевиков появилась линия Керзона — наступил мир. У Александра в мыслях появились две перспективы: окончить коммерческое образование, и начать, наконец, художественное. Но партия думала по-другому. Его определили сначала губнаробразование, а потом в Наркоман иностранных дел.

После недолго пребывания в Варшаве, Довженко-дипломат оказался в Берлине. Здесь он получает возможность заниматься своей мечтой, поступив учеником в небольшую художественную студию.

Руководитель дип-миссиии, человек образованный, скажем так, несколько шире, чем кухарка, попавшая в кабинет министров, восхищаясь рисунками Довженко, отправил его в творческий отпуск и даже выхлопотал для него стипендию: сорок долларов…

Неожиданный поворот, сменил шило на… нет, не мыло, карандаш.

В 1923 году Александр с дипломатической почтой прибыл в Харьков. Впрочем, привез он не только почту, была у него просьба к правительству советской Украины: освободить от дипломатической работы и направить учиться в Художественную академию города Берлина.

Но все вышло не так. Вмешался случай, после которого он, по настойчивому приглашению главного редактора, начал работать карикатуристом в газете «Вісті», разумеется, от соблазнительной карьеры дипломата пришлось отказаться.

С квартирами было трудно, потому первое время Довженко жил в редакции. Старый газетчик Мекка, встречая его, сокрушительно кивая головой, говорил:

«Газета, карикатуры… Это же дело босяков таких, как я. А вы, вместо того чтобы ехать в купе международного общества спальных вагонов в город Христианию, спите на этом грязном диване с пружиной в боку…»
Александр слушал, но не оглядывался, по-прежнему продолжал идти вперед. Постепенно совершенствуя мастерство, он искал новый, самый новый способ переноса внутренних чувств из головы на картину, сохраняя при этом достоверность.

Радикально отточив художественный вкус, он уже не мог просто смотреть на человеческие промахи, как в картинах, так и в архитектуре, что подтверждает следующий эпизод.

Каким-то летним днем в небольшом парке Довженко присел на скамейку. Хотел отдохнуть, но когда увидел здание напротив — разозлился. Степень раздражения быстро вышла из колеи и он, высмотрев рядом двух военных, спросил возбужденно:

--Нельзя ли как-то взорвать это чудище?

Военные, очевидно, в шутку согласились, попросив за демонтаж двести рублей…

Душа затопталась и…

В газетных карикатурах прошло почти два года. Опять быстро и как-то мимо. Работа стала надоедать, от карикатур подташнивало, а рисовать что-то сильное почему-то не хотелось. Личная жизнь неожиданно оборвалась — жена, тяжело заболев, превратилась в инвалида и, чтобы его не обременять, настояла на разводе… Был и еще один развод. В 1925-1926 году партия большевиков проводила какую-то чистку, которую Довженко не прошел: его документы по дороге из Германии где-то затерялись. Но когда они все-таки нашлись, ему все равно отказали. Это было очень больно, поскольку в коммунизм он верил, не менее преданно, как раньше верили в Христа…

Проницательный Мекка, будто озвучивая интуицию Довженко, часто повторял:

"Газета — дело босяков. А у вас другая закваска"

Это было правдой. Но мечта Довженко несколько видоизменилась: хотелось «быть художником», но картин не рисуя, тем более, карикатур.

«Мне мало сатирических моментов,--говорил он Яновскому. — Я хочу живого передвижения площадей рисунка, хочу сюжетно связанных эмоций и живых, теплых людей»…

Все чаще в его мысли проникал кинематограф. Даже в разговорах приятелей он слышал отчетливый намек: «…Живопись. Глаз художника, его понимание пространства —вот что нужно кино…»

Впрочем, он и сам после просмотра отечественных фильмов, печально говорил:

«Время для «Илиады», а делаем «Пинкертона»»

Кинематограф?! Он думан о нем, наверное, хотел к нему, но не спешил сделать шаг в неизвестность. Страшно в 31 год начинать жизнь с чистого листа. Страшно бросать карикатуру, в которой он успел прославиться и, которая кормила его, несмотря на то, что надоела. Но душа затопталась и…

1926 год. Советская Украина. Харьков. Начало июня. Ночь сомнений, перешла в решительное утро…

Александр Довженко все обдумав, собрал чемодан и поспешно уехал в Одессу делать «Илиаду»…

Летние месяцы проведенные на Черноморской кинофабрике, были учебными. Целыми днями он пропадал на съемочных площадках, переходя от одного павильона к другому. Наблюдал, приценивался, что-то конспектировал, спрашивал. Время побежало быстрее, а потом и вовсе куда-то пропало.

Все, что он видел, было новым, увлекательным, даже доступным, особенно после того, как он заметил промах какого-то режиссера:

«Я подумал: если я вижу, что это плохо и знаю, что именно плохо и почему плохо, значит я не так уж беспомощен. Больше того, я просто возьму и сделаю лучше».

Начало пути

В кинематограф Довженко пришел, как сценарист комедийного жанра. Первое его сочинение называлось «Вася-реформатор». Второй сценарий — «Ягодка любви» — также был комедийный. Но на этот раз он попросил назначить его режиссером. Директор кинофабрики, бывший матрос Нечес, возражений не имел.

Фильм «Ягодка любви» снимали «всем миром». Любой эпизод, самую незначительную деталь Довженко старался обговорить, причем спрашивал у всех, не исключая даже уборщиц.

Но больше всего, его интересовала кинокамера, вернее, ее разрешительные возможности. Оператор Рона был засыпан вопросами, некоторые из которых он услышал впервые.

«А правда ли, что можно снимать быстрее, и тогда на экране движенья покажутся торжественно-медленными?»

«А если, снимая погоню, вертеть ручку аппарата медленнее значит люди побегут с фантастической быстротой?»

«А если пустить пленку обратным ходом?»

Вскоре экспериментальные хлопоты режиссера и оператора, заразили остальных…

Директор фильм похвалил, но запустить в прокат не решился, сказав: «Смех смехом. А где идея?»

Политический детектив

Идея очень быстро отыскалась в сценарии «Сумка дипкурьера», фильм по которому Нечес предложил поставить Довженко. Александр, прочитав материал, остался недоволен, но ясно представил: что, где и как надо изменить.

Директор на поправки согласился, но предупредил: «Сценарии ты писать не умеешь и не берись за это дело. Иду на последнюю пробу… Сделаешь фильм — твое счастье. Не сумеешь — выгоню».

«Сумка дипкурьера» снимали, как и «Ягодку», всем миром.
Костюмер Меш высказывался:

« Вы не то делаете… Я же знаю, что ихний путевой обходчик — это не стрелочник из-под Бирзулы. И может быть, ему нечего жрать, но белый воротничок он таки да носит».

Довженко разводя руками, отвечал, что, мол, средств нет.
Меш настаивал:

«Вы же почти одессит, Александр Петрович, так почему же вы разговариваете с дирекцией, будто вы из Херсона? Вы же режиссер, вы не жоржик, вам должны давать все…»

За два месяца фильм был готов и сразу поступил в прокат.

С огромным волнением Довженко читал в газете первый отзыв: «Политический детектив. Режиссер Довженко использовал все, чтобы избежать штампов голого приключенчества. Чувствуется, что режиссер пришел в кино от рисунка и краски…»

«Звенигора» — фонарь Диогена можно притушить.

Сценарий к этому фильму написал Юрий Тютюнник —человек, который весьма успешно воевал с большевиками, а после гражданской войны амнистированный советской властью, правда, временно.
Здесь уточним, что первый вариант «Звенигоры» был забракован, а над вторым вариантом работал Майк Иогансен, ставший соавтором. Он-то и привез сценарий в Одессу.

Довженко еще в Харькове узнавший эту историю, прочел ее с большим интересом. Однако остался недоволен, поскольку начинал видеть «Звенигору» по-своему, более того, он решил переписать сценарий заново. Майк обиделся, но Довженко не уступил.

Коротко о сюжете: когда-то давно дед рассказал двум внукам о кладе, спрятанном где-то в горе. Проходят годы, они вырастают совершенно разными людьми. Выстрел «Авроры» увеличивает трещину в отношениях братьев. Вспыхнувший конфликт между ними почти зеркально отражает характер гражданской войны. Параллельно в канву сюжета попали скифы, запорожцы, впрочем, едва ли не весь украинский эпос. Ну и, конечно же, клад, о котором вспоминает, находясь в эмиграции, «плохой» брат…
Александр Довженко, по его словам, выбросил из сценария Майка всю «чертовщину» и «национализм», так сказать, все голливудские спецэффекты. Он пошел на эксперимент, сознательно усложнив задачу. Вот как вспоминал об этом сам Довженко: «… фильм с тремя-четырьмя актерами, фильм, где события развиваются в одной комнате и почти в один день, —чуть ли не последний крик моды…

Что же мне скажет зритель, увидев, как я пропущу перед его глазами на двух тысячах метров пленки целое тысячелетие? Да еще и без интриги, без любви…»

Не следует забывать и о «мировой революции», о коммунизме, идеей которого Довженко собирался сшить свой фильм. Сшить крепко и талантливо, так сильно, чтобы бюрократам-большевикам, исключившим его из партии, стало стыдно. «Звенигору» Довженко хотел приблизить к «Тарасу Бульбе», открыть зрителю Гоголя так, чтобы показать конфликт родных братьев в «пролетарской» плоскости…

Отказавшись от соблазнительных линий сюжета, под рукой у него осталось немного: его воображение, актеры, кинокамера и природа, на которую он очень рассчитывал, полагая, что с помощью оператора она должна заговорить и, если надо закричать.

Так оно и было, так рождались «кричащие» кинометафоры. Чтобы показать начало войны, Довженко в кадре превращает пшеничные снопы в зловещие пирамиды винтовок. Эйзенштейн, когда просмотрел «Звенигору», был поражен: «…сегодня на мгновение можно было притушить фонарь Диогена: перед нами стоял человек…».

И где-то в это время к Довженко пришла любовь: актриса Юлия Солнцева. Женщина большого сердца и невероятной красоты, плакаты которой миллионными тиражами расходились по стране.

«Звенигора» по меткому откровению Довженко это: «…был своеобразный прейскурант моих творческих возможностей», правда, не всех, он по-прежнему хотел сделать «Илиаду». Но, к сожалению, поступил «пролетарский» заказ: ему предложили снять «Арсенал». В этом фильме, помимо коммунистического вздора, много смеха, тонкого и очень острого.

Например, портретный Шевченко в темной комнатушке, вдруг оживает, причем очень лихо, политически протестует: яростно плюет в горящую рядом свечу. А все потому, что дедушка, который зажег свечу, несознательный, то есть сочувствует националистам.

Другой пример, Довженко чередуя кадры, попеременно показывает пишущего Николая второго и жуткие картины из крестьянско-рабочей жизни. Постепенно кадры накаляются: Зимний дворец все сильнее сверкает красотой, а трущобы и лачуги — начинают «вонять»; Николай беззаботно делает новую запись, а какая-то женщина, черная, видимо, от голода, падает возле плуга. Потом зрителю показывают тетрадь Николая, где крупным планом Довженко выделяет рукописную строчку:
«Убил ворону. Погода хорошая»

Любопытная деталь. Просмотрев «Арсенал» молодые кинематографисты на радостях устроили банкет, который перескочил в карнавал масок гениальных людей. Эйзенштейн выбрал Леонардо да Винчи, Пудовкин — Рафаэля, Довженко превратился в Микеланджело.

Кинопоэма «Земля»

Развязавшись с «Арсеналом» и сдав его в прокат, Довженко взялся за новую работу. Сюжет подсказывала сама жизнь. Начинался 1929 год — время большой коллективизации.

Советская власть пришла на деревню с восхитительной утопией: «колхозы». Крестьяне недоумевали: как же так? вначале раздали землю, а теперь отбирают.

Большевики эти фантастические специалисты в области агитации, развернули широкую пропаганду своей утопии, все то, что уже было в 1917. «Кулаки», «куркули» и прочие элементы стали главными героями газетных полос и долгожданными квартирантами казенных домов.

Александр Довженко, начиная работу над «Землей», решил помочь советской власти, снять такой фильм о деревне, чтобы люди поверили в коллективизацию.

Он был идеалист чистой воды, был искренно влюблен в колхоз и, потому видел в нем не иначе, как самую светлую, единственно правильную, перспективу будущего для крестьян, которых надо уговорить, доказать и, наконец, удивить.

Довженко знал о земле много, поскольку вырос в деревне, также он знал труды многих мыслителей, где говорилось о вреде частной собственности на землю. Вот он и решил связать всех этих философов, некоторые из которых обыкновенные жулики, в одну большую идею: Земля — Общая.

Только вот как это доказать глухой деревне?

Полгода Довженко собирал доказательства: объездил всю Украину в поисках сильных картин природы; с необыкновенным азартом ловил дождь, все дожди, какие мог поймать, и яблоки, большие спелые яблоки…
Дождь и яблоко — очень символичны и, если их развернуть, как следует в кадре, смазать хорошо свето-тенью, то, можно взять у зрителя сердце. В такие минуты Довженко забывал о колхозах и другом вздоре, он был обратно художником.

Но вот выпал снег. Казалось бы, хватит. Нет, он едет в Сухуми и продолжает собирать доказательства.

Кинопоэму «Земля» трудно пересказать, ее надо смотреть, но кое-что вспомнить можно.

Например, его работу с актерами. Чтобы главный герой Васыль, был в кадре слишком «хорошим», Довженко заставлял его вставать рано и идти на речку, где свежий воздух, роса, речная вода, утренние лучи — все это вместе, рождало праздник в душе, а потом и на лице. В конечном итоге праздник получал зритель, которому не надо вставать рано, купаться… достаточно было просто посмотреть на радостное лицо «Васыля», который выполнял удивительный транзит чувств, перенос счастья от природы на экран.

В одном моменте Довженко рассмешил. Дело было вот в чем:
Васыль с приятелями-парубками перегоняет трактор в село, но тот неожиданно заглох. После беглого осмотра двигателя выясняется — в радиаторе нет воды. Что же делать? Думали-гадали и… эврика. Васыль, хитро прищурив глаз, говорит:
--Хлопцы! Пиво пили?!
«Хлопцы» дружно… и трактор поехал.

Довженко один из первых «раздел» женщину, но не для эротики, вовсе нет, а для того, чтобы показать, как горе раздевает девушку, разрывает на ней одежды, после известия о смерти жениха Васыля…

Когда фильм был готов(1930), Земля у Довженко из общей, то есть колхозной, превратилась в ничью, вернее, в главную героиню кинопоэмы, впрочем, даже вышла из этих условностей, сказочным образом набрав полномочий древнегреческой богини — Геи. А если это так, а оно было именно так, то, смысл фильма получился несколько глубже, чем представлял режиссер: человек не может, не имеет никакой власти над Богом, даже господа коммунисты.

Кинопоэма понравилась, и нет. Критики было много, караул. Затявкали разные газетные собачонки, особенно некий Демьян Бедный: «…кулацкая природа, кулацкая рожь, кулацкие яблоки… А мерзкая сцена возле трактора является художественным вредительством, это прямой подрыв коллективизации».

Очень странно. Довженко ведь для большевиков старался, он ведь рекламу создал: смотрите люди, как хорошо жить в новой деревне, вступайте в колхозы.

А ему в ответ Александр Фадеев, обидчиво: «здоровье людей, их сочная жизнь на экране таковы, что не поймешь, зачем эти люди стреляют в друг друга. Ведь именно от плохой и тяжелой жизни, люди идут в колхозы».

Демьян Бедный не остановился, этот поэтишка написал такой фельетон, что Довженко, когда прочитал, потянулся к петле и мылу. Слава Богу, жена, Юлия Солнцева, была рядом. Но выходить на улицу, как он вспоминал, ему было жутко стыдно. Казалось, каждый прохожий тычет пальцем и злобно говорит: вредитель.

Но кто такой Демьян Бедный? Кто?

Заграница, которая немного ранее была удивлена «Потемкиным» и «Матерью», а теперь увидев «Землю», «шаленіла» от нового режиссера. Впрочем, не только они. У нас также поняли несравненную выгоду кинопоэмы. Когда на Украине начался голод, большевики, кивая на «Землю», на сытую жизнь деревни, уменьшали поток правды…

Знал ли о голоде Довженко? Не мог не знать, быть может, поэтому он уехал на Дальний восток, где снял боевик «Аэроград». Фильм интересный, прежде всего тем, что в нем впервые появилась киноновинка: закадровый голос. И еще кое-что любопытное и смешное: «…тайга, дремучие заросли, бурелом, сквозь который крадутся враги советской власти. Камера крупно показывает их лица: злые, кривые, в шрамах, бородатые, особенно глаза, где дьявольским блеском горит мысль: взорвать завод, убить побольше честных токарей…

Зрители негодуют, но на экране появляется утешительная строчка:
«ВНИМАНИЕ! СЕЙЧАС МЫ ИХ УБЪЕМ!»

После этого Довженко снял другой боевик — «Щорс». Хороший фильм, смешные диалоги, наверное, даже и сейчас, но не то, не «Илиада», которая угрюмым призраком стояла рядом, мучила по ночам… Но что он мог сделать? Хорошо хоть не расстреляли и не посадили, а могли. Во время работы над «Щорсом» НКВД поймало в съемочной группе врага. Им оказался военный консультант Дубовой, полу-герой гражданской войны, которого быстро пустили в «расход». Идеалист Довженко получил инфаркт…

Гоголь или Коцюбинский…

В 1939 году путешествуя по Западной Украине, в его воображении случилась перестановка: «Тени забытых предков» Коцюбынского, под впечатлением Карпат, составили конкуренцию его любимому Гоголю, впрочем, ненадолго. В 1941 году Довженко, вернувшись к «Тарасу Бульбе», написал сценарий. Он все распланировал: как, что и где? Даже был в Екатеринославе в гостях у Дмитрия Яворницкого, который когда-то позировал Репину, был моделью писаря в «Запорожцах». Этот человек в старой хате собрал множество экспонатов из славных дней Украины казацкой. У Яворницкого на хранении была бутылка водки, особенной водки, которую пил Николай второй и даже Махно, правда, последний свою стопку взял маузером. Режиссеру почему-то водки не предложили. Тем не менее, Довженко загорелся, ведь это были почти живые декорации. Но началась война…

«Микеланджело» — скульптор-штукатур?

После войны Довженко попал в опалу, его критиковали, не давали снимать, а то, что давали, было обыкновенной документальной пропагандой социализма. Микеланджело, работает скульптором-штукатуром? Смешно и горько.

Правда, Довженко и здесь нашел калитку, когда из простенькой халтуры на Эриванской киностудии, снял фильм «Страна родная». Картина волшебным образом вышла из документальности, куда-то туда, далеко-далеко… Армяне — советские и заграничные — плакали от красоты.

В 1948 году он снял «Мичурина» — фильм, который долго не пускали в прокат; редактора, придираясь к мелочам, три года «играли в футбол». Тяжелое было время, о котором Довженко с грустью говорил: «Нет поэтов — есть генералы, маршалы…»

И вот, наконец, когда потеплело, когда разрешили, когда дали добро на «Илиаду», он умер… Но не совсем, поскольку умирает лишь тело, а мысли, они продолжают жить, они не умирают, никогда не умирают… Сергей Параджанов доказал это, буквально через какой-то десяток лет, приподняв давний замысел-мечту Александра Довженко в фильме «Тени забытых предков», одновременно этим он сказал спасибо от всей Армении за картину «Страна родная».